«Простой советский человек» как социальный характер

На мой взгляд, типом тоталитарной личности, которая была культивирована в СССР, и который был исследован эмпирически методами социологии, является «человек советский». Возможно, что в других странах с длительно существующими тоталитарными режимами (КНДР, КНР, Куба) тоталитарная личность имеет свои национальные и культурные особенности, но на этот счет у меня нет достаточных данных.

Как синоним для обозначения «человека советского» иногда используется также саркастическое наименование Homo Sovieticus. Что касается происхождения этого латинизма, то русский философ Сергей Булгаков в 1918 году в одной из своих работ употребил словосочетание homo socialisticus: «Вы обратите внимание, как изменился даже внешний вид солдата, — он стал каким-то звероподобным, страшным, особенно матрос. Признаюсь вам, что „товарищи“ кажутся мне иногда существами, вовсе лишенными духа и обладающими только низшими душевными способностями, особой разновидностью дарвиновских обезьян — homo socialisticus»[156]. Впоследствии это и подобные образные выражения получили хождение в среде эмигрантов. В 1981 году в Мюнхене бывший советский ученый, эмигрант Александр Зиновьев написал книгу «Гомо советикус», в которой в сатирическом ключе описал современное ему советское общество, после чего этот оборот и приобрел широкую известность.

Научное воплощение это понятие приобрело благодаря эмпирическому исследовательскому проекту, проведенному Аналитическим центром Юрия Левады, который назывался «Простой советский человек». В его рамках было проведено четыре волны исследований — в 1989, 1994, 1999 и 2004 гг. Далее, постараюсь представить лишь сжатое изложение полученных в них результатов[157],[158],[159],[160].

Основу образца человека советского в исследовании составили следующие представления:

— об исключительности, или особости, «нашего» (советского, русского) человека, его превосходстве над другими народами или, по меньшей мере, несопоставимости его с другими;

— его «принадлежности» государству (взаимозависимость социального инфантилизма — ожиданий «отеческой заботы от начальства» — и контроля над собой, принятие произвола властей как должного);

— уравнительные, антиэлитарные установки;

— соединение превосходства с ущемленностью (комплекс неполноценности).

Сам Юрий Левада следующим образом определял основные черты советского человека: принудительная самоизоляция, государственный патернализм, эгалитаристская иерархия, имперский синдром. С точки зрения исследователей, эти черты в той или иной мере были присущи большинству представителей советского социума. Но что примечательно, по данным опроса проведенного Левада-центром в 2003 году 60 % россиян, так или иначе, считали себя советскими людьми.

Не углубляясь здесь в детали этого масштабного исследования, остановимся лишь на некоторых чертах советского человека, которые наиболее важны с точки зрения нашего рассмотрения концепта тоталитарной личности.

Человек советский — человек массы

Авторы исследования указывали, что советский человек — это массовидный человек («как все»), деин-дивидуализированный, противопоставленный всему элитарному и своеобразному, «прозрачный» (то есть доступный для контроля сверху), примитивный по запросам (уровень выживания), легко управляемый (подчиняющийся примитивному механизму управления). Это человек мобилизационного, милитаризированного и закрытого репрессивного общества, интеграция которого обеспечивается такими факторами, как внешние и внутренние враги. Для него характерно признание оправданности требований лояльности власти, «защищающей» население, государственного контроля над поведением обывателей во всех сферах жизни.

Как писали Ю. А. Левада, Т. А. Ноткина: «<… > его приучали (и приучили!) равняться на «всех», на молчаливо послушное или по приказу беснующееся большинство, довольствоваться минимально малым во всем, уповать на милостивую заботу власти и ненавидеть любых возмутителей спокойствия, всех, кто «гонит волну». Его научили отрекаться от родных, близких и самого себя. Его научили трепетать и шагать в ногу. Его закаляли в огне и воде, не говоря уже о «медных трубах»[161].

Что касается механизма управления этим человеком массы, то оно во многом осуществляется благодаря манипулированию его чувством принадлежности и использованию коллективного принуждения — общего заложничества, опирающегося на принцип «все в ответе за каждого». Это заложничество в СССР охватывало все сферы взаимоотношений — семейных, рабочих, учебных и др.

По поводу принадлежности к группе и групповых санкций Ю. А. Левада, Т. А. Ноткина писали: «Гпавным средством давления, критерием добра и зла, носителем карающих санкций («ему отмщение») всегда было не «малое», а «большое» сообщество, «большое мы».

Сообщество или символ?

Чем ближе станем мы присматриваться к этому феномену, тем более туманны, расплывчаты, зыбки оказываются его очертания. Ни принадлежность к «нашему» классу, гражданству, «лагерю», клану и т. д., ни приверженность к «своей» идеологической системе недостаточны, чтобы отнести конкретного человека к этому «мы». Стоило «своему» сделать даже полшага в сторону — все равно в какую, — и он рисковал попасть в разряд «чужих», т. е. уже в группу «они» (в социологии иногда употребляется такая терминология: «мы-группа», «они-группа»). Но и сами границы «нашего» неоднократно менялись, ими могли оказываться то принадлежность к группе, то подчинение указаниям, то верность вождю, то еще что-нибудь. Напрашивается вывод о том, что столь значимое образование, как это универсально применимое «мы», — феномен символический. Причем главная особенность такого символа — не в каких-то свойствах или признаках, а в строгом разграничении с «они». Линии границы могут меняться, сама граница должна оставаться незыблемой (наподобие того, как в описанной Оруэллом державе объект государственной ненависти был преходящим, но сама ненависть — постоянной и необходимой)»[162].

Комментируя данный тезис, можно вспомнить, что советскому человеку приходилось переформатировать свою систему взглядов после каждого очередного набора решений пленума ЦК партии. Так при жизни товарища Сталина советскому человеку надлежало считать его «отцом народов», «великим вождем» и «непревзойденным полководцем». После 20 съезда партии в 1956 года обыватель узнал, что это было проявлением культа личности, а ближайший соратник Сталина маршал Берия оказался английским шпионом. В брежневский период говорить о Сталине было просто не принято, а о сталинских репрессиях тем более. То же самое происходило в отношении внешнеполитических субъектов. Например, «вечная дружба» между коммунистическим Китаем и СССР в определенный момент резко трансформировалась в открытую вражду со всеми вытекающими идеологическими и пропагандистскими следствиями. Менее масштабные примеры — это, например, когда известный и уважаемый писатель или ученый в одночасье превращался в объект общественной травли. На мой взгляд, ситуацию среднего человека в отношении выражения своего мнения в Советском союзе можно сравнить с игрой «Пояски», производной от игры «Салки». Ее отличие состоит в том, что все участники вооружены тряпичными поясами, и они имеют право бить ими голящего, а голящий, в свою очередь, чтобы «засалить» кого-нибудь и передать обязанность голить, должен задеть его поясом. Если соотносить игру с рассматриваемой нами ситуацией, то голящий олицетворяет роль назначенного врага, а остальные участники игры роли обывателей. Самая безопасная стратегия для того, чтобы не быть «засаленным» — это затеряться в толпе, сделаться незаметным. Хотя не возбраняется (даже поощряется) проявлять агрессию и при возможности стараться ударить голящего. Чтобы аналогия была полной, можно представить еще одно правило игры — как будто за удар по голящему начисляются очки.

В целом, членам тоталитарного общества приходится очень чутко следить, что сейчас является господствующим трендом, который постоянно меняется, сближаться с теми, кто ему следует, и одновременно дистанцироваться и обвинять тех, кто выпал из него или назначен на роль врага.

Минимизация запросов, терпение и лояльность

«Простота» советского человека заключается в минимизации запросов и ценностных критериев и является стратегией выживания. Эта минимизация дополняется «черной» завистью к тем, кто более успешен, и пассивной мечтательностью — верой, что в будущем каким-то образом жизнь станет лучше.

Юрий Левада указывал на терпеливость человека советского, но подчеркивал, что эту терпеливость едва ли можно рассматривать как положительное качество: «Принято считать, что «наш» человек отличается образцовым терпением. Многие и сегодня полагают, что по этой-то части мы еще может дать пример остальному миру. Терпение бывает разным. Когда, допустим, говорят, что «терпение и труд все перетрут», имеется в виду терпение активное, упорная и терпеливая работа. Увы, «не наша» это черта. Куда ближе нам терпение ожидания (в очереди?), нечто заведомо пассивное. И ждут притом не того чуда, которое вымаливают молитвой или выслуживают праведностью жизни, — нет, скорее просто счастливого случая. Взыскание чуда практически совпадает с расчетом на знаменитый российский «авось»[163].

В лекции, прочитанной в 2006 году, Юрий Левада отмечал еще одну особенность терпения советского человека: «Человек не просто беспомощно терпеливый, что мы видим по многим данным и в реальной жизни, которую вы сами можете оценивать. Человек наш лукавый, он думает, что он стерпит, и его не тронут. Что кого-то разорят, а его — нет. Что он послушается и стерпит повышение цен, но сумеет получить зарплату, с которой налогов не заплатит, и покроет это повышение. Эта черта является одной из самых прочных»[164].

Патерналистское отношение к власти

Советский человек — это государственно зависимый человек, ориентированный на те формы вознаграждения и социального контроля, которые исходят только от государства, причем, государства пытающегося быть «тотальным», стремящегося охватывать все стороны существования человека, играть в его отношении патерналистскую, попечительскую, воспитательную роль. Основой ориентации в мире и понимания происходящего для советского человека являются самые общедоступные модели поведения, задаваемые «тотальными» институтами государства. Отсюда проистекает патерналистская зависимость и тревожность советского человека.

Вот как описывала свои первые впечатления от встречи с Россией в середине 80-х гг. американка, психолог Фрида Порат: «Два года назад я впервые приехала к вам и чуть ли не с трапа самолета попала в Большой театр. Восхитительный театр, прекрасная балетная труппа! После первого действия я вскочила со своего места и зааплодировала. Вдруг все в зале встают, поворачиваются в мою сторону и тоже аплодируют. Что такое? Неужели я столь важная персона? Наконец сообразила: по соседству расположена правительственная ложа. Первые лица государства одобрительно захлопали артистам — и публика вслед за ними, перестали аплодировать — и зал мгновенно смолк.

«И это называется демократией?» — подумала я. Такое невозможно представить ни в какой другой стране! Здесь люди панически боятся принимать самостоятельные решения, даже думать боятся. Потом много раз убеждалась: вы не любите альтернатив.

Либо да, либо нет. Либо жизнь, либо смерть. Вас преследует страх выбора. Но где нет выбора, там нет творчества, нет свободы — главных ценностей жизни!»[165]

Вера в собственную исключительность

Советскому человеку свойственно ощущение чувства собственной неполноценности, одновременно сочетающегося с верой в свою «исключительность», «особость».

Лев Гудков указывает, что принципиальное отличие «нашего человека» (советский, русский) от всех других, его неповторимость, могла получать на протяжении десятилетий самое разное наполнение — от утопии «нового человека», строителя нового, небывалого мира, его превосходства в моральном, психологическом, героическом или творческом плане, остаточного представления об уникальности «православной цивилизации русских», быстро распространившемся в 1990-х гг. после краха СССР, гордость за героическое прошлое, ракетно-ядерное превосходство, компенсаторное утверждение своей исключительности или защитный изоляционизм. Однако важно, что данная характеристика выполняет роль границы своего и чужого, не допуская сравнения с другими, а соответственно, переноса на «себя», применения к себе значений других обществ или культур»[166].

На мой взгляд, эта черта имеет очень важное значение для понимания того социально-психологического процесса, который был запущен в 2014 году. Говоря об умонастроениях россиян весной 2014 года (поддержке аннексии Крыма и неофициального введения войск на территорию Украины) Лев Гудков сказал, что они были обусловлены тем, что манипулирование общественным мнением разбудило спящие имперские комплексы[167].

Имперский комплекс

^{Самая большая радость для мужчины — это побеждать врагов, гнать их перед собой, отнимать у них имущество, видеть, как плачут их близкие, ездить на их лошадях, сжимать в своих объятиях их дочерей и жен.}

^{Чингис хан}

^{Если моё тело умирает, пусть моё тело умирает, но не позволяйте моей стране умирать.}

^{Чингис хан}

По мнению историков и социологов, всем народам, представляющим титульную нацию империи, свойственна такая характеристика как имперское сознание, имперский синдром, или имперский комплекс. В частности, он дает о себе знать и тогда, когда рано или поздно происходит распад империи, приводя к общественным и политическим коллизиям. Распад империи предполагает развитие равноправных отношений с освобожденными народами. Однако на практике это, зачастую, оказывается сделать не так просто — представители бывшего народа-имперца не хотят отказываться от своих привилегий, а бывшие подчиненные народы норовят отомстить за прошлое притеснение. Как недавний пример, можно вспомнить про негативное отношение к этническому русскому населению в бывших союзных республиках после распада СССР. Можно вспомнить, что война за независимость Алжира 1954–1962 гг. привела не только к жертвам в процессе военного конфликта, но и к противостоянию в самом французском обществе. Так французские националисты-«патриоты» — то бишь, говоря современным сленгом, тогдашние французские «ватники» — дважды взрывали квартиру Ж.-П. Сартра, из-за его выступлений за независимость Алжира и против колониальной политики. Таким образом, распад империй обычно сопровождается вспышкам националистических настроений и с той и с другой стороны.

Для социального характера подданного Российской империи (в широком смысле) — и для человека советского, и для постсоветского россиянина — также присуще имперское сознание. Его проявления в той или иной форме наблюдались в постсоветском российском обществе начиная с 90-х годов. Можно вспомнить, что подавляющее большинство россиян одобрительно относилось к первой и второй чеченской войне, не усомнилось в оправданности интервенции в Грузию. Скачки рейтинга Путина за последние годы были связаны именно с присоединением Крыма и введением российских воздушно-космических сил в Сирию, а не с повышением уровня жизни населения, социальной защищенности и т. п. С другой стороны, Григорий Явлинский, высказавший свое отрицательное отношение ко второй чеченской кампании, из-за этого потерял значительную часть своего электората. Время от времени имперские чувства подогревались спортивными мероприятиями. Прежде всего, здесь можно отметить Олимпиаду 2014 года. Но такого всплеска имперских настроений, который поднялся на фоне военного конфликта с Украиной, не было никогда.

Историк Евгений Анисимов[168] описал стереотипы русского имперского сознания. Приведу некоторые из них:

— «Неотъемлемое» право России, исходя из собственных представлений о безопасности, осуществлять опережающие, предупредительные завоевания.

— Стереотип «права первого занятия», или «исконности», означает обоснованность завоевания всех земель, на которых когда-либо жили или живут славянские народы. Существовало устойчивое убеждение, что за пределами России лежат земли, принадлежащие нам только потому, что на них впервые вступила нога славянина, то есть русского.

— Идея изначального превосходства русских над другими славянскими народами, которые в России порой не воспринимаются как самостоятельные этносы, а тем более в форме суверенных государств. Мысль о том, что украинцы — это самостоятельный народ, имеющий свое суверенное государство, вызывает у русских сомнение. В принципе, украинцы идентифицируются русскими как русские, говорящие на плохом русском языке.

— Идея добровольности вхождения в состав империи славянских и других народов. Добровольность вхождения рассматривается как акт вечный и неизменный, действие окончательное, выражающее волю народа. Всякие попытки народов показать свою нелояльность и выйти из империи рассматриваются как акт измены.

— Идея извечного врага России устойчива и входит как основополагающий стереотип в структуру имперского сознания россиян, но изменяется по форме на протяжении столетий и во многом зависит от конъюнктуры. В имперский период устойчивыми, постоянными врагами России считались Османская империя (17–19 вв.), Англия (18–20 вв.) и США (20 в.). В относительно краткие периоды к таким врагам принадлежали Польша, Швеция, Япония, Франция и Германия.

— Идея «Старшего брата». Самооценочные свойства своего характера (доброту, отзывчивость, бескорыстие) русские признавали и как особыми свойствами русского народа, так и чертами имперской политики. Более того, имперское властвование воспринималось русскими как некое «бремя доброты», жертвенности русских ради интересов других народов.

— Комплекс «колониальной неблагодарности» — убеждение народа метрополии в том, что жертвы, которые он несет на алтарь общего Отечества, не оценены и напрасны.

— «Комплекс безгрешности» русского народа — убеждение, что империя создавалась и поддерживалась только верхушкой, а народ жил «по совести». В 1990 году социологические опросы показали, что вину перед афганским народом, потерявшем в войне более миллиона человек, испытывает только 1 процент опрошенных.

— «Населенные другими народами земли назывались „украинами“, „окраинами“ большой Великой России, на которых, кроме русских, жили еще „инородцы“. Последние воспринимались либо как неизбежное, но временное зло, либо как особенность, экзотика жизни русского человека на окраине»[169].

А. М. Буровский так пишет о романтизме имперского мировоззрения: «Тут дело не в стяжании богатства — тут дело в стяжании этой огромной империи — „одной на всех, мы за ценой не постоим“. Такая психология предельно далека от идеологии частного успеха, но она очень соответствует идее успеха группового: успеха первобытного племени, нации, корпорации, армии, государства. Похожий дух заставляет героев Киплинга „нести бремя белого человека“, идти день-ночь все по той же Африке и совершать множество с виду бессмысленных подвигов»[170].

С психологической точки зрения имперский комплекс, это в том числе одно из частных проявлений авторитарности характера. В данном случае в роли подчиняемого объекта выступают малые народы или внешние враги, с которыми нужно бороться и которых нужно победить, а имперское государство становится объектом нарциссической идентификации. Субъект подчиняет себя империи как сильному целому и ее лидеру, проводящему имперскую политику, как ее персонификации. Рецидивы имперского синдрома говорят о том, что люди не готовы перестроиться с привычной вертикальной авторитарной системы взаимоотношений на горизонтальные. Взгляд на определенные народы как на зависимые, низшие, не вполне полноценные дает ощущение психологического комфорта, и от него нелегко отказаться, особенно, если самооценка личности строилась преимущественно не на личных достижениях и способностях, а на идентификации с государством.

Именно имперский синдром объясняет иррациональный гнев россиян к украинцам за то, что последние сделали выбор в пользу Европейского союза, а также полную слепоту «патриотически» настроенного обывателя к тому, что деятельность ополченцев на Донбассе носит преступный характер, а аннексия Крыма противоречит всем международным договоренностям. Ведь когда на кону стоит возрождение великой империи, стоит ли обращать внимание на некоторые досадные мелочи и юридические формальности!

Однако то, что военная агрессия в отношении Украины вызвала протестные настроения, хотя бы у условных 10–15 % населения, говорит о том, что общество мало-помалу переориентируется с имперских на демократические ценности отношений. Ведь если вспоминать недавнее прошлое, вторая чеченская война и военная агрессия в Грузии среди широких слоев населения не вызвали никакого негативного резонанса, в том числе, это относится и ко многим, если не к подавляющему большинству из тех, кто 2014 м отрицательно отнесся к конфликту с Украиной.

Зачем был создан «советский простой человек»?

В каких условиях формировался новый тип человека уже было написано выше. Для чего это делалось?

Ю. А. Левада, Т. А. Ноткина писали: «Превратить человека в „винтик“ стремились не для реализации утопических конструкций, а для удержания и расширения власти. Суверенность личности была опасной и недопустимой, поскольку подрывала саму основу тотальной власти — ее тотальность. Под флагом сменявших друг друга кампаний борьбы против отклонений, увлечений, бытовизма, индивидуализма, групповщины, мелкобуржуазности и т. д. и т. п. в конечном счете, осуществлялось постоянное централизованное и групповое насилие над мыслью, чувством и желаниями человека»[171].

На мой взгляд, в сжатой форме динамику и технологию создания нового типа человека в советском государстве хорошо отразил А. А. Грицанов: «Старт процессу формирования тоталитарного типа личности в качестве базисной общественной категории советских граждан был дан уже в 1920-х гг. Инициирование кампании «ликвидации безграмотности» в ее коммунистической версии, окончательная ликвидация плюрализма прессы и литературы как таковой, уничтожение (в основном) религиозных учреждений обусловили антигуманные деформации

значительной массы населения СССР[172].

<…>

Основным следствием подобного положения дел явилось то, что в «идейно воспитательной» работе с «людьми тоталитарного образца» предпочтительным является ориентация на человеческие страхи, лапидарные социальные обещания, а также угроза перспективы незамедлительной потери единства с неизменно «сильнейшей стороной» потенциального политического конфликта.

Сформированность общественного типа «тоталитарная личность», а также начало его реального доминирования в стране и в государстве были впервые зафиксированы на эмпирическом уровне в ряде исследований отечественных социологов, посвященных реалиям общества после Сталина.

Ликвидация реальной кастовости в структуре общества СССР (выражавшейся в наличии многомиллионной трудовой армии заключенных, отсутствии паспортов у колхозников до 1974 г., исключительном имущественном положении персонально подконтрольной вождю номенклатуры) лавинообразно привела к складыванию этого исторически

нового социального типа[173].

<…>

Доминирование в составе советского народа усредненного типа личности стало главной характеристикой социологического образа общества в Советском Союзе. Для объективного наблюдателя также не составляло секрета и то, что в массовом порядке «тоталитарная личность» могла быть выведена лишь искусственно, в условиях перманентной консервации отживших социально экономических отношений[174].

<…>

Создание монополизированной государством, моноидеологичной системы социально гуманитарного воспитания людей (при тотальном запрете свободы слова, прессы и дискуссий) было осознанной политикой властей. Соответствующий курс был обозначен в работах некогда главного идеолога большевизма Н. Бухарина (идея «переплавки» в «тигле» революции населения России в «новый человеческий материал») и осуществлен в полном объеме И. Сталиным в русле его программ государственного и партийного строительства. Проект создания «нового человека» и «новой интернациональной общности» советского народа являлся одной из задач коммунистического строительства». Соответствующее идейное наполнение детскосадовских, школьных, вузовских программ, разнообразная система «школ» марксизма-ленинизма, «ленинских зачетов» исполняли функцию постоянно действующего социального фильтра. Задачи выявления и выбраковки ненормативного человеческого материала органично дополняли программы «воспитания» людей»[175].

Что касается современного российского общества, социолог Левада-центра Наталья Зоркая констатирует: «В определенном смысле можно говорить, что общества в современном понимании этого слова в России нет, как нет и политической нации. <…> Код подчинения государственному насилию (а с ним связан и страх) не разрушился. Советский человек, который был основой тоталитарного режима, сейчас успешно воспроизводится во многих своих чертах: приспосабливающийся, слабый, лукавый, двоемыслящий»[176].